Интерактивный музей спорта

Александр Шебуров. «Эпоха развитого социализма»

Мы начинаем публиковать книгу самбиста Александра Шебурова,
который рассказывает о себе, своих товарищах и тренерах

Книга посвящена уникальному ленинградскому — петербургскому тренеру по самбо и дзюдо,
заслуженному тренеру СССР и России А.Н.Чернигину.

Александр Шебуров.  «Эпоха развитого социализма»

Посвящается тренеру с большой буквы – Чернигину Александру Николаевичу

Александр Шебуров.  «Эпоха развитого социализма»

Советские спортсмены —
самые спортивные в мире.
Генеральный секретарь ЦК КПСС

Через две зимы, через две весны
Отслужу, как надо, и вернусь.
Солдатский фольклор

Все не так плохо, как вы думаете.
Все гораздо хуже.

 1. НАЧАЛО

Ранним утром ноября я стоял перед зданием военкомата. По асфальту мела снежная поземка и уши прижигал первый мороз. Рядом переминался с ноги на ногу Леха, большой и тяжелый.

— И зачем мы туда идем? — задумчиво поинтересовался он.— Кто нас там ждет?
— Ждут давно,— отозвался я,— с большим нетерпением.

Полгода назад тренер задал вопрос всей секции сразу:

Кому надо отдать долг Родине в ближайшее время? Подошли человек шесть. Тренер окинул всех взглядом, мысленно прикидывая, кого куда направить и что он будет от этого иметь: будущих чемпионов и мастеров спорта или проблемы на свою голову. Послюнявил палец, полистал блокнот, посверкал очками.

— Вы,— оторвал он палец от блокнота и потыкал им в нас с Лехой,— внутренние войска. Остальные в пограничники.
— Это армия? — решил уточнить Леха.

Тренер уставился на него внимательным взглядом, по привычке выдвинул вперед нижнюю челюсть и, чеканя каждое слово, произнес:
— Наше спортивное общество, товарищ будущий рядовой, к советской армии не имеет никакого отношения. У нас есть свои интересные войска. Чека и эмвэдэ.
— А что это такое?
— Попадешь — узнаешь.

И просветил всех одной фразой:
— За два месяца вас там научат правильно держаться за автомат и ходить строевым шагом. Потом вернетесь в мирную жизнь. Вас будут ждать спортзал и мое радушие.
— А вы сами-то там были?
— Нет, но мне рассказывали.

Начальник физподготовки дивизии майор Климович ждал нас в коридоре военкомата. Его напутственная речь была краткой.
— Будет мед, а не служба.
— Это как? — не поняли мы.
— Дома, у мамы. Ни отбоев, ни подъемов. Блины, пельмени, мягкая постель. Главное — чтоб был результат. Бороться и побеждать, как завещал товарищ Ленин.

Мы, словно два коня на заливном лугу, радостно покивали головами.

В клубе полка сидели человек сто пятьдесят. На трибуне товарищ милицейский подполковник раскрыл всем глаза на наше прекрасное светлое будущее.

— Вам всем очень повезло! Вас призвали в элиту внутренних войск!
— А что такое элита? — спросил парень в ватнике.
— А что такое внутренние войска? — поинтересовался очкарик в нейлоновой куртке.
— Я вижу,— понял милицейский товарищ,— личный состав не в курсе событий. Здесь есть над чем работать.

Два парикмахера оперативно обработали головы всему призыву под ноль. Потом была скоротечная баня и очередь за формой. Извилистая и нетерпеливая, как за хлебом в голодные годы.

Старшина Тарасюк в отгороженном отсеке через окошко вопрошал:
— Размер?
И выдавал сапоги, китель и галифе.

Леха шагнул к окошку последним.
— Сорок седьмой и пятьдесят шестой.
В этот момент лично для него начались трудности и невзгоды.

— Чего? — из окошка показалась голова старшины.
Леха, босиком на кафельном полу, стоял мраморной статуей античного героя. Мощный торс и объемные нижние конечности про- изводили достойное впечатление.

— Бля! — кратко выразил старшина свое мнение, и повисла скорбная минута молчания, словно на кладбище у свежей могилы.

Других возвышенных слов у старшины не нашлось, и он скрылся в глубине своего отсека. Его не было минут десять. Наконец, появился снова с кучей шмоток и сапогами в  руках. Леха взял дары  и сразу выразил определенные сомнения.

— Бери что дают,— отозвался старшина,— другого нет.

В гимнастерку и галифе Леха влез с трудом, с сапогами было сложнее. Его солидная конечность застряла на входе. Леха начал стучать сапогом в пол, вколачивая в голенище ногу.

— Давай, давай,— старшина из окошка стал подбадривать его, как болельщик любимую команду,— пойдет!

Леха пыхтел, сопел и напрягался всем телом. Вокруг него столпился народ, начал давать советы и делать ставки.

— Вылезай,— не выдержал старшина,— походишь в ботинках. — Завтра привезу другие.

 

А вас я попрошу отдаться.

2. ПЕРВЕНСТВО ДИВИЗИИ

Командир полка подполковник Журавлев  через  окно  своего кабинета рассматривал улицу. Там припекало солнце, деревья набухали первыми почками, и автомобили катили по весенним лужам.
По стеклу окна усталой поступью двигалась фиолетовая муха.

«Весна, мухи появились,— отвлекся подполковник от мокрого асфальта,— где успела столько жира нагулять?»

— Разрешите? — в дверях возник капитан Калинько.

Начальник физподготовки напоминал колобка среднего возраста. Солидный живот, неторопливые движения.

— Телефонограмма,— Журавлев оторвал взгляд  от  мухи,— по вашу душу.

Калинько уткнулся в протянутую подполковником бумагу.
— Для участия в первенстве дивизии по самбо… обеспечить команду полка… провести тренировочный сбор.

— Товарищ подполковник,— начфиз начал просчитывать варианты, — в полку только четыре полноценных борца.
— Ищите,— Журавлев был краток, как советовал писатель Чехов.— У меня только одно пожелание.
— Какое?
— Первое место.
— А если второе? — неосторожно поинтересовался Калинько.
— Второе можете засунуть себе. Очень глубоко. Куда, придумайте сами. А потом поехать послужить в вологодские леса. Там есть вакантные места.

Журавлев ткнул указательным пальцем в  муху.  Она  хрустнула всеми поломанными суставами и с громким стуком свалилась на подоконник.

Начфиз шел по коридору, прокручивая в мозгу возникшие перспективы.
«Какая подлянка,— мысли путались и стучали  ему в висок  весенней капелью.— Очень все это неправильно. На грубую букву „хэ”».
Через три часа тягостных размышлений и воспоминаний он составил предварительный список. Где взять и кого.

— Как мы рады, как мы рады! — распростер руки командир первой роты.— Уж прямо соскучились. Все ждем и ждем, что же он не идет, гроза советского спорта? И вот праздник настал! Что опять просить пришел?
— Как с вами хорошо,— отозвался начфиз, падая на стул,— приятно общаться. Добрым словом встретят, в трудную минуту помогут.
— Поможем,— пообещал ротный,— что у нас сегодня?

Начфиз достал из папки бумагу.
— Буров, Семенов, Тихомиров.
— А мы их и так на службе не видим. Все время где-то не у нас. На каких-то спортивных сборах. Забыли, как выглядят.  Без  них не опечалимся.
— Гаришный, Соколов, Зюзюлин.
— А этих за что? В чем к ним интерес?
— Да есть одно мероприятие, на уровне дивизии.
— Вот как? — удивился ротный.— Выходим на международную арену? И бумага официальная есть?
— Все как у людей,— Калинько извлек второй лист,— даже начштаба подписал.

Ротный посмотрел, повздыхал.
— Уговорил, но с тебя…
— Обижаешь.

Соколов и Гаришный были ребята городские. Про самбо что-то слышали. Они сразу дружно выразили готовность.
Зюзюлина случайно нашли в далекой заброшенной деревне. Там он в поте лица стучал молотом по наковальне, а по праздникам разгибал подковы и разгонял оглоблей от телеги пьяных мужиков. Мог подтянуться раз тридцать и весил сколько нужно для команды.

— Ну что, Зюзюлин,— поинтересовался начфиз,— постоишь за честь полка на борцовском ковре?

Вася был дитя природы, простой, как валенок. Он посмотрел на капитана незамутненным взглядом лесного человека.
— Ослобонишь — буду самбить, не ослобонишь — не буду.
— Как? — не понял Калинько.
— Вот так,— гордо прокомментировал ротный,— народ у меня грамотный, хочет знать всю правду.

Стоявший рядом Гаришный перевел:
— Вася интересуется, на службу надо будет ходить?
— О чем разговор, какая служба?! — обрадовался начфиз.— Только тренироваться, есть и спать.
— Вот это жизнь,— позавидовал ротный,— никаких забот, курорт, да и только. А меня не возьмешь?

В дверях канцелярии второй роты начфиза встретили грубо и неприветливо.

— У меня спортсменов нет! — загораживая вход, объявил командир.— Все уже перевелись. Мне они ни к чему, с ними одна морока. У меня служат нормальные люди.

— А у тебя есть такой солдат,— пальцем Калинько елозил по списку, а животом пропихивал ротного внутрь,— по фамилии Чемоданов?
— Уже нет, давно на кухне, поваром.
— Да ну,— удивился Калинько,— а восточный человек Айрапетян? В горах вырос, здоровый бугай. Вот его и привлечем.

В третьей роте его не поняли тоже.

— Что? — возмутился ротный.— Какие спортсмены, какие со- ревнования, служить Родине некому! Нехватка личного состава налицо. В караул вдвоем с комиссаром ходим.

Рядом стоял замполит с глазами умной собаки и покорно кивал головой.
— Ради чести полка! — начал убеждать начфиз.
— Мы эту честь сами защитим! Если очень припрет! Не надо нам мозги парить! Они и так уже все высохли! И вообще, не мешай заниматься политико-воспитательной работой!

Тогда начфиз жестом фокусника раскрыл папку и извлек бумагу.
Держа двумя пальцами, поднес к глазам ротного.
— Откомандировать в распоряжение капитана Калинько рядовых,— прочел тот и начал изъясняться на грубом языке улицы.
— Не надо ля-ля! — сказал начфиз.— Моя твоя не понимай!

В ответ ему дружески  пожелали  больших успехов  по службе  и в личной жизни.

— Рядовой Каширин,— огласил Калинько цель своего визита в автороте.
— Нет его,— отозвался командир роты и махнул рукой в сторону,— ищи там, в парке. Вечный нарядчик.
— За что такая нелюбовь? — поинтересовался начфиз.
— Умный очень. Все время спорит. Мы отдыхаем, только когда он занят.

Начфиз нашел Каширина в автопарке. В промасленном комбинезоне, тот лежал под желтым милицейским уазиком, что-то там откручивал и высказывал свои мысли вслух непечатными словами. Калинько присел рядом.
— Каширин!

Из-под днища показался Витя. Маленький, измазанный солидолом по самые уши.
— Да,— протянул Калинько, смотря на эту печальную кар- тину,— без слез не взглянешь. Бросай это неблагодарное занятие. Ты нужен на ковре. Там от тебя будет больше пользы.

Витя пошмыгал носом, посверкал белками на чумазом лице.
— А мне и здесь неплохо.
— Вижу, все машины твои. Без тебя заскучают и никуда не поедут. Через две недели вернешься к этому вопросу. Если захочешь.

Целый день с помощью угроз и обещаний начфиз набирал команду. Четыре человека все знали  и  умели,  остальных  он  взял по принципу «быстрее, выше, сильнее». Рассадил в клубе полка, сам уперся животом в трибуну. Его речь была пламенной и берущей за душу.

— Орлы! Родина выбрала вас! С сегодняшнего дня распрощайтесь со своим безрадостным прошлым. Впереди вас ожидает прекрасное будущее.
— Это как? — заинтересовался спортивный коллектив.
— Будете жить как на гражданке,— туманно пообещал начфиз,— а все подробности по дороге.
— А что за это надо будет делать?
— Защитить честь полка.
— А как защищать, автомат дадите?

Начфиз улыбнулся широко и обнадеживающе.
— Защищать будете голыми руками, на  борцовском  ковре. По правилам борьбы самбо. Вечером на тренировке расскажу подробно. Вопросов нет? Тогда по коням!

Кони понеслись, трубы затрубили, барабаны забили марш.

 

«Как поживаете»? — грустно спросила
дырка от бублика дырку от сыра.

3,УЧЕБНЫЙ ПУНКТ

Поздно вечером нас привезли в лес, на учебный пункт дивизии. Там уже стояла полноценная зима. Елки, припорошенные снегом, мороз и темень.
В громоздком деревянном бараке было неуютно и печально. Дощатые полы, чуть теплые батареи. Двухъярусные кровати с панцирными сетками, тянулись скучными железными рядами.
Сержанты грубыми возгласами построили роту в  коридоре. Мы потолкались и плечом к плечу сплотились двумя корявыми шеренгами.
Появилось непосредственное начальство. Худощавый  капитан с бакенбардами и в хромовых сапогах. Задумчивым взглядом оглядел наш неровный строй.

Все замерли в ожидании добрых слов приветствия, напутствия и пожеланий успехов в боевой и политической подготовке. Но первая официальная фраза товарища командира радости к армейской жизни не прибавила.
— Как бык поссал,— выразил капитан свое мнение от увиденного.

Рота опешила и не сразу осознала всю глубину этого сравнения.
— Где? — кто-то из наших рядов решил продолжить интригу.
— В Караганде! — внес ясность капитан.

В этот момент мы поняли, что служба нам предстоит загадочная.

Капитан походил вдоль строя, поскрипел сапогами.
— С сегодняшнего дня вы почти солдаты. Нет мамы, папы и бабушки. Всех их заменят ваши командиры и я, капитан Бабенко. На- учим бороться с трудностями, которых впереди теперь у вас будет много. Если повезет, вы их преодолеете. Если нет, они преодолеют вас.
— А как насчет свободного времени?
— Обязательно,— отозвался капитан,— каждый день тридцать минут. Будете смотреть телевизор, очень познавательную программу «Время». Вам расскажут про трудовые успехи советского народа и покажут звериный облик загнивающего капитализма. Замполит будет комментировать. Объяснит, как все плохо у них и хорошо у нас.
— Хорошо там, где нас нет.
— Да,— согласился ротный,— в армии есть много таких мест. И у вас появилась возможность там побывать.
— А можно подробнее?
— Сержанты завтра объяснят. Покажут и научат.Кому понравится, могут там задержаться. Сейчас ужин,— подвел итог познавательной беседы капитан,— и отбой. Завтра вас ожидает новая увлекательная жизнь.

Первый солдатский ужин положительных  эмоций  ни  у  кого не вызвал. Белоснежных скатертей мы не увидели, дурманящие запахи в нос не ударили. Натюрморт на столах был простенький. Из знакомых предметов только буханки хлеба. Все остальное наводило элементарную человеческую грусть.
Железные кружки с отбитой эмалью. Объемная кастрюля с бурдой непонятного цвета. Мамины ужины все это напоминало очень слабо.

Мы остановились у стола в скорбном молчании.
— Чего встали,— неприветливо поинтересовался сержант,— рассаживаемся и приступаем.
— Разве это можно есть? — удивились мы.
— Можно,— ответил сержант, взял большой черпак, поболтал им в кастрюле и начал раскладывать содержимое по алюминиевым мискам.— Сегодня показываю, завтра все будете делать сами.

— Рота, отбой! — крикнул дежурный, и мы шагнули в первую солдатскую ночь.

Леха пошевелил рукой двухъярусное сооружение. Оно зашаталось и заскрипело всеми своими железными суставами.
— Шура,— поинтересовался он у меня,— ты не против, если я внизу лягу? Боюсь сверху упасть на тебя.
— Договорились,— согласился я,— я тоже боюсь, мне будет неприятно.

Пробуждение было грубым и неприветливым. В шесть утра зажегся яркий свет и злой голос заорал из глубины казармы:
— Рота, подъем!

Никто ничего не понял. Резкий отрыв от теплой подушки не способствует быстрому пробуждению. Все заспанными глазами смотрели на этот новый, не совсем радостный мир.

— Первый взвод, подъем! — застучало по барабанным перепонкам совсем рядом.

Между рядов кроватей перемещались сержанты и расталкивали спящих.

— Вечером нет полноценного питания, утром — неторопливого пробуждения. Нормальная жизнь закончилась,— высказал Леха с верхней полки философскую мысль.

Народ начал  вылезать из теплых постелей  и  запихивать тела в галифе и сапоги.
— Выходи строиться на зарядку! — новые команды стучали по непроснувшемуся мозгу тяжелым молотом.

Мы вышли в холодную темень. Падал мелкий снег, где-то в вышине на одиноком столбе мутным светом мерцала тусклая лампочка. Сержанты продолжали орать, размахивать руками и указывать правильный путь к совершенствованию тела и духа.
Наш взвод затрусил в заснеженную мглу.

 

И сказал капитан: «В колонну
по два становись»! И стало так.

3. СБОРЫ

Вечером начфиз снова влез на трибуну и посвятил сборную команду в конкретную суть вопроса и пояснил, куда всем надо стремиться.
— Завтра для вас начинается новая счастливая жизнь. Подготовка к первенству дивизии. Наша общая задача — занять там пер- вое место. Для этого чемпионами должны стать почти все. За четыре веса я спокоен. С остальными придется поработать.

Калинько сделал короткую паузу и закончил на мажорной ноте.
— С другой стороны, у вас две недели халявы. Освобождение от службы, нарядов и прочих воинских радостей. Вместо этого усиленное питание, здоровый сон и две тренировки в день. Потом слава, почет и уважение. Попадание в сборную дивизии и поездка на чемпионат внутренних войск. Если что-то выигрываете там, тогда вас больше в полку не увидим.
— Ого-о-о! — загудели все в едином порыве. Перспективы открывались заманчивые.

Начфиз достал из папки листочки бумаги.
— Теперь голая конкретика. Кто где должен быть. Начнем с самых низов. Сорок восемь килограммов. Механик-водитель Каширин. Кроме любви к железным болтам и гайкам имеет спортивные навыки, занимался в раннем детстве. Что-то еще помнит.
— Обижаете,— возмутился Витя,— первый разряд и масса побед.
— Юношеский,— уточнил Калинько и пообещал,— все остальное мы увидим в ближайшем будущем. Вес пятьдесят два, Соколов. Ничего не знает, но научим. Главное, чтоб горел желанием. В пятьдесят семь килограммов будет кмс Вайкум. Готов, восстановился?

 

Если ты идешь ко дну,
то не надо переутомляться.

 5. ВАЛЕРА. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Год назад Валера забыл основное правило борьбы. Когда падаешь, не выставляй руки.
На чемпионате родного спортивного общества его  запустили в полет. Красивым броском через спину. Он летел высоко, размахивая конечностями, как птица крыльями. Падать на спину и отдавать выигрышные баллы сопернику ему не захотелось, и в момент приземления Валера уперся ладонью в ковер. Случилось то, что и должно было случиться.

Первым на свою прямую руку приземлился он сам, сверху навалился соперник. В локте хрустнуло, болевые ощущения молнией пробили мозг, и Валера отключился от повседневной жизни.
Судья свистнул, останавливая схватку, но было поздно. Соперника оттащили в сторону, Валера остался лежать на ковре в позе умирающего лебедя. Вывернутая конечность валялась рядом в очень неестественном положении.
Когда он открыл глаза, сверху маячил доктор и совал ему в нос ватку с нашатырным спиртом.

— Ну вот, живой,— констатировал врач,— сейчас скорая при- едет и отвезет куда надо.

Рядом стоял тренер с неизменным талмудом в руке, куда он регулярно заносил очки, голы, секунды.
— Естественное положение вещей,— констатировал тренер, рассматривая лежащее перед ним тело,— каждый второй ученик не придает значения подсказкам своего наставника и регулярно ло- мает руки и ноги.

Почесал ручкой ухо и добавил горькую пилюлю:
— Сегодня праздник у тебя не получился, чемпионом будет кто- то другой.

Судья за столом вопросительно посмотрел на доктора.
— Снимаем,— сказал тот,— куда он такой, тренер не против?

Тренер  кивнул   в   знак   согласия,   и   судья   огорчил   Валеру в микрофон:
— Ввиду невозможности продолжать борьбу победа присужда- ется борцу с синим поясом.
— Хватай локоть здоровой  рукой,—  посоветовал  доктор,— и пошли ко мне на стульчик, я тебе бумажку выпишу.

Скорая приехала минут через сорок. К этому времени Валеру упаковали, как елочную игрушку. Он сидел весь в бинтах, лангетках и с тоской во взгляде.
Как солдата срочной службы его привезли в военный госпиталь. Сделали рентген и усадили в кабинете в ожидании дальнейшей участи. Рука к этому времени распухла и стала похожа на большую вареную сардельку.

Валера сидел на хлипком стуле, голый по пояс, бережно прижи- мая к груди покалеченную руку. Мимо него постоянно дефилировала медсестра с медицинскими склянками в руках, бросая заинтересованные взгляды.
С девушками Валера был готов общаться, как пионер.  Ночью  и днем, всегда и везде. Но в данный момент изломанная конечность ныла тягучей зубной болью и не давала сосредоточиться. Валера ту- манным взором смотрел сквозь медсестру и грустно мотал головой в знак несогласия.

Минут через двадцать появился профессор. Маленький, пожилой, с волосатыми руками гориллы. Настоящий хирург-полковник. Посмотрел на Валеру, мимоходом поинтересовался:
— Споткнулся, упал, закрытый перелом?

Ответа дожидаться не стал, повертел снимок перед лампочкой, довольно похмыкал.
— Ну-с, что мы имеем? — доктор разговаривал сам с собой, мнение Валеры его не интересовало.— Косточки вышли из локтевого сустава. Славненько, славненько,— выразил свое профессиональ- ное удовлетворение.

Потыкал жесткими пальцами в распухшую руку.
— Хорошее бревно,— и огласил диагноз,— придется резать.

Сердце Валеры стало падать в собственный ботинок.
— Зачем?
— А ты как думал? — удивился профессор.— С такой рукой люди не живут. Сестра, давай новокаин.

Валера начал валиться со стула.
— И нашатырь!— добавил доктор, глядя на сползающее тело.

Процесс выздоровления длился долго.
Медсестра достала из холодильника литровую банку прозрачной жидкости.

— Давай,— сказал профессор,— вколи,— посмотрел на руку Валеры,— всю банку.

Девушка воткнула шприц в распухший локоть, надавила на гашетку. Валера крякнул, лицом изобразил перезревший гриб- сморчок, и захотел одной не совсем литературной фразой высказать свое удивление. Сестра не стала слушать и пошла за новой порцией. Снова воткнула шприц в локоть, надавила, вкачала.

— Подожди! — профессор глянул на страдающего Валеру.— Человек уже при смерти, а ты все тыкаешь.

Он отодвинул сестру в сторону и с одной попытки вкачал в руку всю банку.

Когда подействовал новокаин, профессор вцепился в руку Валеры пальцами-клещами.
— Поехали! — произнес историческую фразу первого космонавта и стал вертеть травмированную конечность во все стороны.

Мышцы Валеры, накачанные годами тренировок, на растяжку не поддались, кости на место не встали.
— Не понял?— удивился профессор, уперся ногой в стул и за- вертел руку с удвоенной энергией.

Связки в локте захрустели противным ржавым скрежетом, стул заскрипел и закачался. Валера бледнел, стонал и закатывал глаза.  В  сознании  затравленной  птичкой трепыхались обрывки мыслей:
«Доктор, фашист недобитый, наверное, опыты в концлагере ставил».

Профессор пыхтел над Валерой долго, но безрезультатно. У него взыграло ущемленное самолюбие. Было попрано чувство профессиональной гордости. Тридцать лет он вправлял суставы с первой попытки. И все были довольны.

— А ты откуда такой? — доктор смахнул пот со лба.— Чем занимаешься?
— Борьба самбо,— промычал ошалевший от экспериментов профессора Валера.
— Спортсмен,— понял доктор,— мышечная масса перекачана.
— Зови санитара! — кивнул он медсестре.

Санитар, громоздкий, как старинный бабушкин комод, вошел тяжелой поступью портового грузчика.
— Держи,— профессор взглядом указал на пациента.

Санитар навис сверху глыбой и обнял Валеру как родного, вместе со стулом.
Профессор крутил, санитар держал, медсестра прижималась мягким бедром и совала Валере в нос ватку с нашатырем.
Обалдевший Валера раскачивался на стуле и затуманенным разумом тупо воспринимал происходящее. Он мысленно проклял борьбу и медицину, вместе с тренером и профессором, и дал себе самое честное слово, что завтра завяжет со спортом вообще, а на самбо наплюет в частности.

На этом интересном размышлении усилия медперсонала неожиданно увенчались успехом. В локте громко щелкнуло, и кости встали на место.

— Уф,— выдохнул доктор.
— Уф,— разжал объятия санитар.
— Живой? — спросил потный профессор.— Пошевели пальчиками! Сестра, лангетку ему, нашатырь мне.

Два месяца Валера поправлял здоровье и проходил мимо спорт- зала, не задерживаясь. Воспоминания угнетали. Потом тренер высказал мудрую мысль:
— Еще не все потеряно. Главное — очень захотеть.

 

Каких только дубов
не встретишь у Лукоморья!

 6. УЧЕБНЫЙ ПУНКТ

Второй день воинской службы оказался насыщенным ранее неведомыми понятиями.

Сержант Марнов построил взвод в коридоре.
— Вот тумбочка,— показал рукой в сторону,— будем ее охранять.

Тумбочка была пожилого возраста, неказистая, потрепанная суровой армейской жизнью. Она одиноко стояла в начале длинного коридора.
— Зачем ее охранять? — спросил Боря Крутов.— Кому она нужна?

Боря был недоучившийся студент. Его интересовало все новое и неизвестное.

Марнов от такого вопроса растерялся, потом вспомнил, чему его учили в сержантской школе, и заученно отчеканил:
— Тумбочка — священное место постоянной дислокации дежурного и дневальных.

Смысл этой фразы до взвода не дошел,  из  всего сказанного  на слуху было только слово «тумбочка». Мы скромно промолчали, ожидая дальнейших разъяснений. Марнов это понял.

— Сегодня взвод заступает во внутренний наряд. Я дежурный по роте, мне в помощь идут два человека. Один охраняет тумбочку, второй следит за порядком.
— Хотелось бы уточнить,— снова встрял Боря,— как охранять?
— Стоим рядом с ней, никого близко не подпускаем. Когда командиры проходят мимо, приветствуем.
— Как в детской сказке?
— Не понял? — удивился сержант.
— Про Мальчиша-Кибальчиша. Проходят мимо пионеры — салют Кибальчишу! Плывут пароходы — привет Кибальчишу!
— Ты особо не умничай,— посоветовал Марнов.— Или из нарядов вылезать не будешь.
— А что такое наряд?
— Получишь — узнаешь,— Боря сержанту надоел,— ты будешь первым в этой очереди.

Боря шестым чувством осознал непонятные перспективы, и его рот закрылся автоматически.

— А что внутри? — спросил Леха, его почему-то заинтересовало содержимое.

Сержант пошел навстречу пожеланиям и открыл дверцу тумбочки. Внутри, на полке, лежала примитивная школьная тетрадь за две копейки.

— И это надо охранять? — не удержался Боря.
— Надо,— ответил сержант и поинтересовался,— как фамилия?

Старший лейтенант рассадил взвод за столы.
— С этого дня начинается новый этап в вашей биографии. Мы будем вам открывать глаза на окружающий мир и заполнять ваш мозг военными и милицейскими тайнами.

Взводный сделал паузу, окинул личный  состав  оценивающим взором. Оценка его не удовлетворила, он  тяжело  вздохнул, но продолжил.
— Вы попали в самые секретные войска Советского Союза. О них даже не все генералы знают.

Чувство гордости стало переполнять наши души.
— Называются они просто и непонятно. СМЧМ ВВ МВД СССР. Как расшифровать, я скажу позже.

Наше чувство гордости переросло в умиление.
— Будем делать из вас солдат и сотрудников милиции одновременно.
— А разве так бывает? — поинтересовались мы.
— У нас бывает все,— загадочно ответил старший лейтенант.
— О-о-о! — удовлетворенно протянул взвод.
— Мы вас научим всему. Что должны уметь и чего надо знать. Как попросить предъявить документы и не сопротивляться. Как сделать гражданину загиб руки за спину и правильно ударить по почкам. Куда и с кем можно ходить, а куда надо воздержаться. Особенно в темное время суток. Если не можешь подтянуться десять раз.

Взводный закончил вступление и, как в добрые школьные времена, посоветовал:
— Открываем тетради, берем ручки.

На этом ностальгические воспоминания безмятежной юности закончились. Старший лейтенант собрался с мыслями, и началась теоретическая подготовка.
— Пишем заголовок крупными буквами: ППС. Патрульно-постовая служба. Основное ваше занятие на ближайшие два года.

Вечером старшина привез Лехе сапоги. Где-то на дальнем складе ему нашли нужный размер. Тарасюк, убивший на эти поиски уйму времени, испытывал чувство очень глубокого душевного удовлетворения.
Он торжественно вручил их Лехе.

Леха сапоги взял, повертел, похмыкал и предпринял попытку. Вчерашняя история повторилась, нога влезла ровно наполовину. Леха постучал сапогом в пол, посмотрел на старшину, вежливо улыбнулся и пояснил:
— Голенища узкие.

Тарасюк стоял рядом, внимательно взирая на процесс.
— Херня, войдет! Стучи сильнее! — посоветовал он.

Леха внял подсказке, усилил удары, дощатый пол казармы загудел гундосным колоколом. У личного состава роты сразу возник интерес к происходящему. К Лехе потянулись любопытные, послышались советы, подсказки и дружеские реплики.
Леха на высказывания не реагировал, а молча и сосредоточенно, с упорством парового молота, колотил ногой в пол. Через пять минут он морально устал и остановился. С сапогом ничего интересного не произошло. Сапог сморщился,  но  на  удары  судьбы  не поддался.

И здесь старшина откровенно заскучал. Он захотел громко вы- разиться красивой армейской фразой, но ограничился элементарным вопросом:
— На хрена ты отрастил их такими  большими?  —  и  ушел, не прощаясь.

Он вернулся минут через пятнадцать, неся в руках ведро с водой и два березовых полена.
— Это зачем? — полюбопытствовал Леха.
— Не зли меня,— посверкал глазами старшина, опуская сапоги голенищами в воду.

Подержал их в ведре до полного размокания, вынул, сунул внутрь по полену и протянул всю композицию Лехе:
— Завтра вынешь и наденешь.

На следующее утро прозвучала знакомая неприветливая команда. Сержанты забегали, заголосили. Рота зашевелилась, вытаскивая тела из теплой постели в прохладное утро.

Леха достал из-под кровати сапоги, вынул дрова и заученным постукиванием попытался добиться успеха и стать полноценным солдатом. Надежды снова не оправдались.
Взвод за это время оделся, обулся и убежал на зарядку. Казарма опустела. Только глухой звук ударов гулял по зданию.

Рядом с Лехой появился взводный.
— Товарищ рядовой,— вежливо поинтересовался он,— почему вы не на зарядке?
— Не могу,— честно признался Леха,— проблемы с сапогами.

Взводный оценил ситуацию и предложил оригинальное решение:
— Раз сегодня не справились, завтра поднимем на полчаса раньше.

Я спал тревожным сном молодого бойца. Сновидения уставший за день мозг не посещали. В извилинах были пустота и мрак. Под утро глухой непонятный стук начал проникать внутрь моей черепной коробки. Кто-то сильно бил большой деревянной колотушкой. Какая-то сволочь делала это долго и методично.
Я открыл глаза. Леха,  уже  одетый  и  весь  сосредоточенный на процессе, стоял на одной ноге и с воодушевлением стучал наполовину надетым сапогом по полу. Минуты драгоценного сна были украдены своим же товарищем.

— Ты лучше себе по голове постучи,— с койки напротив посоветовал разбуженный Андрюха Горбатенков.
— Выйди из кубрика в коридор, там всей роте будет слышно,— добавил сверху его брат Боря.

Они были братьями-двойняшками и всегда давали совместные советы. Леха не обиделся, вышел в коридор и продолжил физические упражнения. Гулкое эхо ударов пошло гулять по казарме.

— Тихомиров, мать твою,— раздался рядом хриплый со сна голос старшины.

Он появился из командирского кубрика в нижнем белье и теплых домашних тапочках.
— Что ты спать не даешь?

Рядом в таких же пижамных костюмах возникли заинтересованные происходящим, ротный и замполит. Они до пяти утра напрягали серое мозговое вещество, играя в карты, и заснули недавно. Мирный сон командного состава нарушил невоспитанный рядовой.

Ротный, сонно глядя  на  Лехины  упражнения,  и  не  вдаваясь в подробности, посоветовал:
— Выходи на улицу и там продолжай это интересное занятие.
— Там холодно,— возразил Леха,— минус десять.
— Старшина,— отозвался ротный,— расскажи солдату, как преодолевать тяготы и невзгоды армейской жизни. И чтоб этого бардака я больше не наблюдал.
— Давай,— сказал старшина,— приказ командира не обсуждается. Выходи на улицу, стучи, пляши, песни пой, но чтоб мы тебя больше не слышали.

 

У каждого свои бубенчики.

 7. СБОРЫ

Начфиз с задумчивым видом пошуршал листочками, поковырял мизинцем в носу. Что-то там обнаружил, накрутил на палец, вынул, посмотрел на свет, довольно хмыкнул и продолжил:
— В шестьдесят два будет рядовой Зюзюлин. С борьбой у него определенные трудности, но здоровья хватит на троих. На этом факторе и будем работать.

Вася договорился с начфизом о личных льготах при первой встрече, поэтому вопросов не задавал, сидел молча, вспоминая родную кузницу.

Калинько сделал паузу, покрутил  между  пальцами  вынутое  из носа.
— В шестьдесят восемь планируется ефрейтор Айрапетян. Горный человек, без вредных привычек.

Ара Айрапетян был родом с Кавказских гор. Там он пас овец, жарил шашлык, вечерами мечтательно смотрел на звезды,  и больше в этой жизни ему ничего не хотелось.
В горах не было газет и радио, никто не призывал ставить производственные рекорды. Ара жил спокойной, размеренной жизнью, стадо баранов и яркий небосвод заменяли ему семью и телевизор.

В один не совсем прекрасный для него день он спустился с гор в долину с самыми добрыми намерениями — обнять маму и купить в магазине соли. Обратно в горы уйти ему не дали. Джигиты в фуражках вручили повестку и отправили служить в большой северный город.
Ара сильно загрустил и долго был в расстроенных чувствах. Вдали от высоких гор и родных баранов все было не так. Мало солнца и много людей. Но потом он привык и даже стал ефрейтором.

— Я мирный чэлавэк,— застенчиво высказался Ара,— и тожэ нэ умэю бароться.
— Мы все мирные люди,— успокоил его начфиз,— но наш бронепоезд всегда должен быть готов.
— Какой бранепоэзд? — удивился Ара.

Калинько не стал вдаваться в исторические подробности и просто порадовал ефрейтора:
— И тебя научим, не переживай.

 

И продолжил на мажорной ноте:
— В семьдесят четыре килограмма мастер спорта Семенов. Здесь вопросов не будет, здесь я спокоен.

 

Талант был у него незаметный,
так себе, искра божья.

 8. СЕМА. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Вова Семенов, или просто Сема, был небольшого роста, рыжий, конопатый  и  застенчивый.  Среди  нас  самый  возрастной  и заслуженный.

В далекий период своего трудного подросткового возраста Сема хотел только три вещи: курить, приставать к девочкам и ругаться не- хорошими словами. Все остальное ему было неинтересно.
Мама решила исправить ситуацию и привела его за руку в зал борьбы. Сема активно упирался, мама энергично настаивала.

Тренер посмотрел на их взаимоотношения со стороны. Сема своими внешними физическими данными борьбе не очень соответствовал, но маму было жалко. Скрепя сердцем тренер решил пойти навстречу родительскому инстинкту. Он взял Сему на испытательный срок.

Сема оказался самородком. Через три года ему не было равных во всей стране. Два раза подряд он становился чемпионом Советского Союза, за что получил ценный подарок в руки, а на грудь значок мастера спорта.

Потом жизнь внесла свои коррективы. В пылу спортивной борьбы Семе врезали по ноге на уровне коленного сустава. Ногу заклинило, она приобрела форму кочерги и перестала разгибаться. Сема опешил от неожиданности и болевых ощущений. Громко сказал «Ай-яй-яй!» и упал на ковер подрубленным деревом. Но проявил спортивный характер, поднялся и на одной ноге допрыгал до стула дежурного врача.

— Очередная драма? — доктор оторвался от толстой книги про любовь и шпионов.

Осмотрел поломанную конечность и проявил профессиональное любопытство:
— Первый раз?
— Угу,— простонал Сема.
— Тогда все, хана,— сказал добрый доктор,— здесь медицина бессильна.

И загадочно пояснил:

— Теперь будет выскакивать постоянно. Пока не отрежешь.
— Чего? — оторопел Сема и покрылся холодным липким потом.— Ногу?
— Мениск,— врач не стал дальше травмировать ему душу.— Такая неприятная хреновина.

Склонился над коленом загадочным колдуном, куда надо надавил, куда надо потянул. «Хрумк»,— отозвалось колено, и конечность стала прямой.

Доктор оказался пророком. Нормальная спортивная жизнь за- кончилась. Мениск начал выскакивать регулярно, в самый не- подходящий момент, и мешал побеждать. Товарищи по ковру посоветовали:

— Ты получил от спорта все, даже болезни, теперь можно уходить.
— Да,— согласился Сема,—  я уже напахался,  пора подумать  о здоровье.

И отучившись в институте, захотел посмотреть на мир через стекло иллюминатора на большом красивом пароходе.
Несколько лет он бороздил моря и океаны. Был самым главным на камбузе, мог с закрытыми глазами приготовить фрикасе и котлеты де-воляй. Компот из сухофруктов был его фирменным блюдом.

Сема в очередной раз вернулся из хождения за три моря. В новых джинсах и темных фирменных очках. Мама встретила его на пороге дома со скорбным лицом. Кто-то умер, подумал Сема и тоже заранее загрустил.

— Володенька,— сказала мама, и жалостливая слеза потекла по ее щеке,— мы тебя теперь долго не увидим.

И протянула ему повестку в военкомат.
— Я думала, что все обойдется.
— Я тоже,— сказал Сема, повертел в руках мятую бумажку и пошел выяснять отношения.

— Я что-то не пойму,— Сема показал повестку военкому.
— У каждого советского человека есть почетная обязанность. Пора отдать долг Родине,— просветил военком несознательного гражданина.
— Товарищ полковник,— нахально возразил Сема,— мне через месяц исполнится двадцать семь лет, и на пристани меня ждет пароход.
— Пароход в этот раз уйдет без вас,— ответил военком.— А день рождения отметите в обнимку с автоматом. А что вы расстраиваетесь? — военком наконец решил быть человечным.— У вас высшее образование, служить будете только один год.

Сему эта цифра порадовала, но не до конца. Желания ходить строем не возникло. Он поразмышлял и после долгих лет разлуки появился в родном спортзале. Посмотрел на потных товарищей, подышал воздухом спорта, пожаловался тренеру на жизненные трудности.

Хорошо,— сказал тренер, выслушав пожелания Семы и припомнив его заслуги,— твой вопрос решим положительно, но придется вспомнить молодость. Надо будет бороться всюду, где я укажу. Сема выразил всенепременную готовность и пошел служить Родине в качестве спортсмена.

 

Носорог плохо видит,
но при его весе это не его беда.

 9.  УЧЕБНЫЙ ПУНКТ

 

На третий день пребывания на учебном пункте старший лейтенант, худой и длинноногий, высказал личному составу взвода:
— Сегодня начинаем делать из вас настоящих солдат. Сопли, слюни и прочая белиберда были на гражданке. Сейчас начинаются настоящие воинские трудности. Делаем марш-бросок, шесть километров. Три туда, три обратно, где повернуть, я скажу.
— А что такое марш-бросок? — поинтересовался взвод.
— Это очень просто. Все время бежим, иногда идем шагом.
— А может не надо? — раздался голос.— Меня мама заругает.
— Мамы остались в далеком прошлом. За пределами казармы. Сейчас ваши ближайшие родственники сержанты и я. Тяжело будет первые два километра, потом придет второе дыхание.
— А если оно не придет и мы умрем?
— Тогда вас торжественно похоронят со всеми воинскими почестями. Под звуки оркестра и праздничного салюта.

Тренер тоже часто обнадеживал приходом второго дыхания.
— На ковре работать в полную силу,— убеждал он нас,— когда уже будет совсем плохо, появится второе дыхание и вы, как птица феникс, восстанете из пепла.

Кто такая эта птица, он не уточнял.

За всю спортивную деятельность второе дыхание посетило меня всего один раз, и то случайно.
Соперник умотал меня до состояния звездочек в глазах, и здоровье просто закончилось. Я понял, что сейчас умру. Молодым, красивым и многое в этой жизни не успевшим. Наступил этот самый критический момент, и организм сказал:  все,  алес  ка пут. Я преклонил колени, готовый упасть  наземь  и  больше уже не подняться.

И вдруг где-то внутри неожиданно возникло состояние эйфории. Я родился второй раз. Захотелось пахать и сеять с новыми неудержимыми силами.
Больше такого никогда не повторялось.

Старший лейтенант подержал паузу, прислушиваясь к мнению окружающих. Окружающие поняли  бесперспективность  диспута и больше вопросов не задавали.
— Сегодня вам повезло,— закончил свою мысль взводный,— бежим налегке. Автоматы, противогазы и саперные лопатки будут в следующий раз. Бегом марш!

Старлей ломанул вперед. За ним без особого энтузиазма застучал яловыми сапогами по мерзлой дороге взвод.
Взводный гнал нас нестройным стадом. Впереди красавцем оле- нем мчался сам. Он длинными тренированными ногами передвигался легко и непринужденно. В военных училищах их дрессируют много и постоянно. С автоматами, пулеметами, в жару и холод. Такая пробежка была делом для него привычным. Иногда он оглядывался и подбадривал взвод добрым армейским словом.

Начало пути было красочным и увлекательным. Пустынная проселочная дорога, лохматые елки, припорошенные снегом. Где-то вдали низко маячил маленький шарик рыжего солнца. Природа, не- тронутая цивилизацией. Картина, достойная кисти, пера и примитивного фотоаппарата.

На первом километре все интересовались окружающим пейзажем и обменивались мнениями. На вопросы — куда бежим и зачем — были даны лаконичные ответы. Родина видит, Родина знает, куда ее сын убегает.

Через десять минут взвод вспотел, через двадцать начал дышать через раз. Это путешествие в неизвестность стало утомлять личный состав. Обыкновенных пацанов скромного физического развития. Физкультурой не замученных, к беговой дорожке близкого отношения не имеющих.
Ноги стали подкашиваться, дыхательные органы работать с перебоями. Взвод растянулся метров на сто, хрипел и плевался.

— Не отставать, подтянись, шире шаг! — регулярно слышались призывы старшего лейтенанта. Бодрым голосом он звал нас только вперед. По дороге, которая зигзагами уходила в дремучий лес.

Сержанты злыми собаками бежали по бокам и подгоняли взвод более конкретными пожеланиями.
Второе дыхание, обещанное старшим лейтенантом, так ни к кому и не пришло. Все поняли, что их подло обманули.
В растрепанных физических чувствах взвод доплелся до поворота. Там нас ожидал маленький праздник — пять минут пешей прогулки.

— В этом месте момент истины,— пояснил старший лейтенант,— сейчас поворачиваем в сторону казармы, и обратная дорога будет в два раза короче.

Никто ему не поверил.

До армии мы тоже бегали. Всей секцией в качестве разминки перед каждой тренировкой наматывали по три километра. В спортивных костюмах и с улыбкой на лице.
Леха это расстояние пробегал с трудом. Неторопливой трусцой он приносил тело в спортзал последним и потом долго приходил  в себя. До этого траурного дня три километра были его пределом.

Сегодняшний марафон выходил за рамки привычного. Леха, пыхтя, словно уставший паровоз, пробежал свою норму и после поворота высказал конкретное пожелание.
— На фига мне все это надо? — задал он вслух вопрос. Самому себе, мне и товарищам, бегущим рядом.
— А проявить характер и спортивную злость? — посоветовал я.
— В следующий раз,— пообещал Леха и перешел на шаг.

Я вспомнил народную мудрость, что каждый человек — кузнец своего собственного счастья, и не стал его разубеждать. Леха пошел пешком, взвод потрусил дальше.

Самым последним, в качестве подгоняющего, бежал сержант Марнов. Наткнувшись на шагающего Леху, он командным голосом попытался вернуть его к действительности:
— Не отставать! Бегом!

Леха в ответ нехорошо посверкал глазами.

Взвод удалялся в сторону горизонта, с боков обступал густой безлюдный лес. Сержант оказался в некоторой растерянности.
— Рядовой, прибавить шагу! — он сделал вторую попытку.
— Не могу,— одной фразой отозвался Леха.

Здесь Марнов проявил сержантскую смекалку. Он не стал настаивать на продолжении светского разговора. На пустынной лес- ной дороге с молодым неопытным бойцом. Весовые категории были слишком разные.
Сержант рванул вперед, быстрой антилопой домчался до взвод- ного, пристроился рядом и в двух словах поделился своими сомнениями.

Старший лейтенант был человек ответственный. Он уяснил ситуацию сразу. За потерю конкретного члена его подразделения  в этой зимней сказке может сильно упасть авторитет всех внутренних войск. А ему, как непосредственному командиру, все сделают по возрастающей. Намылят, вставят и упекут.

Леха неторопливо тащился по дороге, восстанавливая утраченное здоровье, когда впереди замаячила длинная фигура взводного. Через минуту старший лейтенант поравнялся с Лехой и сразу надавил ему на сознание. На чувство долга перед Родиной и партией.
— Товарищ рядовой, этот марш-бросок — первый ваш шаг пребывания в доблестных вооруженных силах. Вы должны это понять и осознать.

Леха понял и осознал, но шагу не прибавил.

— А если бы вы были на фронте,— продолжил взводный воз- действовать на высокие моральные чувства,— и несли патроны для своих товарищей? Ощущаете всю меру ответственности? Давайте вместе поднатужимся и догоним взвод.

Дружеский тон подкупил Леху. Слова командира разбудили дремавшие где-то у него внутри остатки совести. Леха вяло выразил готовность и перешел на тяжелый бег трусцой.

Целый километр, пока они догоняли взвод, старший лейтенант бежал рядом, поддерживая Леху морально и физически. Рассказывал про заманчивые армейские перспективы, ожидающие его в ближайшие два года, и подталкивал в спину командирской рукой.

Взводный дотолкал Леху до основной группы и сдал его тело нам на поруки.
— Товарищи солдаты,— старший лейтенант сделал взводу сло- весное внушение,— если вашему товарищу тяжело, ему надо помочь. В следующий раз поможет он.

Посмотрел на растрепанного Леху и неопределенно добавил:
— Может быть.

Оставшийся путь Леха разваливался на части, и мы  тащили его под руки по очереди всем взводом. Зимний пейзаж никого уже не радовал, всем на него было наплевать тяжелой липкой слюной.
Взвод все-таки вернулся в казарму  без  потерь.  С  надеждой  на слова благодарности и заслуженный отдых.

Слова прозвучали.
— Пять минут перекур, потом все на турник. Делаем подтягивание и подъем переворотом.

Мы присели в  курилке вокруг железной бочки,  народ  полез   в карманы.

— Кури,— мне протянули открытую пачку.

— Бросил,— отказался я.

 

Никогда не поздно поумнеть.

 10. КОЛХОЗ

На первом году студенчества меня на целый месяц оторвали  от получения знаний и спортивной жизни.

Декан собрал первый курс в большой аудитории.
— За окном сентябрь,— кивнул он головой в сторону улицы,— пора сбора урожая. Завтра весь курс выезжает на картошку. Надо помочь трудовому крестьянству в выполнении пятилетнего плана. Заодно приблизитесь к простому народу.

— У нас есть телогрейка и резиновые сапоги? — озадачил я вечером маму вопросом.
— Временно становишься колхозником? — мама была понятливая, битая жизнью и советской действительностью. — Сапоги на антресолях, телогрейки нет, бери старую куртку. Сколько мы тебя не увидим?

Нашу группу поселили в бревенчатом бараке, мальчики налево, девочки направо. Деревянные нары, матрасы, набитые соломой, умывальник на улице, туалет еще дальше, нормальная спартанская обстановка.
Каждый день с утра до вечера мы, словно навозные жуки, копошились на колхозном поле, собирая урожай в ящики. В промежутке был скромный крестьянский обед и двадцать минут перекура.

В первый день после обеда мы присели на скамеечку возле столовой.
— Закуривайте, студенты,— начали нас совращать местные мужики и протянули пачку папирос.

При таком уважительном отношении рука машинально потянулась за халявным угощением. Мы разобрали содержимое, сунули в рот, затянулись, подавились дымом, но сразу почувствовали себя солидными и взрослыми.
Из нас моментально поперли понты, кто-то сбегал в магазин, принес десять пачек «Примы». Мы разобрали пачки, как патроны на фронте, и начали втягивать в себя дым каждый день. Много и регулярно.

Через месяц такого разврата я появился в спортзале с радужны ми надеждами наверстать упущенное в спорте. Снова стать сильным и смелым.

— Ты где был? — вместо приветствия поинтересовался тренер с подозрительным прищуром.
— В колхозе на картошке.
— Ну-ну,— неопределенно отозвался тренер,— давай, переодевайся на пробежку.

Я встал в ряды секции, и мы дружною толпою стартовали в сторону парка.

Все удовольствие обычно занимало минут пятнадцать. За это время можно было размять дыхательную систему и вспотеть всем организмом.
Первый километр я бежал в группе товарищей, плечом к плечу. Дышал ровно и даже успевал отвечать на вопросы. Потом в груди дыханье сперло, ноги стали подкашиваться, захотелось прилечь под кустиком и больше никуда не торопиться. Товарищи убежали овладевать новыми приемами, я остался плестись чахоточной лошадью посреди золотой осени.

Грубыми, нецензурными выражениями я вспомнил папиросы «Север», сигареты «Прима» и прочую табачную продукцию, побывавшую в легких моего молодого тела. Вспоминал весь оставшийся путь, эмоционально размахивая руками.

Когда я вошел в спортзал, вся секция уже переоделась и пахала на ковре, как рабы на испанских галерах. Тренер с суровым видом надсмотрщика стоял рядом и руководил процессом. Вместо кнута держал в руке секундомер. Повернулся в мою сторону, взглядом профессионала оценил мое физическое состояние и поделился вслух увиденным:
— Колхоз не пошел тебе на пользу.

Я с ним мысленно согласился и пообещал самому себе: больше ни за что и никогда.

 

В крайнем случае будем есть
колбасу без хлеба.

11. СБОРЫ

Вес восемьдесят два килограмма, рядовой Чемоданов. Калинько посмотрел на Юру как на лучшего друга.
— Сейчас ему поваром на кухне и так неплохо живется. Вес на- бирает три раза в сутки. Скоро китель лопнет.
— Обижаете, товарищ капитан,— начал отнекиваться Юра.— От плиты круглыми сутками не отхожу, пашу как проклятый. Разделочный нож даже во сне из рук не выпускаю.
— И ложку тоже,— прервал его жалобы Калинько.— О трудностях, с которыми тебе приходиться бороться, ты будешь рассказывать знакомым девушкам. Они будут ахать и восхищаться твоими профессиональными подвигами. Сейчас хотелось бы, чтобы ты при- нес обществу более конкретную пользу. Сегодня Родина сказала: надо!

Юра снова открыл рот, чтобы поплакаться на судьбу, но Калинько его опередил:
— И тебя научим, не переживай.

Углубился в свои заметки, потом поднял глаза, нашел взглядом меня.
— Девяносто килограммов, кмс Буров.

 

Когда и с какой целью
вы родились?

 

12. БУРОВ. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Однажды утром в очень юношеском возрасте меня торкнуло.
В момент умывания ранним утром.

Я внимательно посмотрел  на  себя  в  зеркало.  Тощий  юноша с хлипкими конечностями. Девушки не полюбят, по темным подворотням ходить не рекомендуется.

Вопрос встал ребром: штанга, бокс или борьба? Сломанный нос и сотрясение мозга не очень привлекали, проблемы с позвоночником тоже. Борьба в одежде была ближе.

Через неделю мы с приятелем ехали в троллейбусе.
— Здесь,— ткнул он пальцем в стекло,— видишь деревянные ворота? Это пожарная часть.
— Ну и что?
— Там секция борьбы. Я когда-то занимался. Потом учеба замучила.

На следующий день я появился в спортзале.
— И чего ты хочешь? — спросил тренер, сверкая толстыми стеклами очков.
— Записаться.
— Раздевайся.
— Зачем?
— Хочу оценить твой организм. Насколько он подходит для нашей секции.

Сорок пацанов в одних трусах выстроились вдоль потрепанного борцовского ковра. Тренер в спортивном костюме, чеканя каждое слово, неторопливо и внушительно ввел в курс дела.

— Вы пришли в наше добровольное спортивное общество. Здесь все по-взрослому. Вас ожидают трудности, которые надо будет преодолевать. Каждый день. Самые слабые уйдут через неделю. Остальные будут исчезать из моего поля зрения постепенно. Останутся только лучшие.
Борьба самбо — самый гуманный вид  спорта.  Здесь не бьют по печени, голове и другим жизненно важным органам. Все происходит достаточно культурно. Делают бросок и переходят на болевой прием. На этом все заканчивается.
Я научу вас приемам, всему остальному научит жизнь. Кто-то будет чемпионом, кто-то останется подающим  надежды,  кто-то не достигнет ничего. Церемониться с вами я не буду. Очередь жела- ющих — на год вперед.

Он сделал паузу, вспоминая чем еще нас удивить.
— Теперь по существу. Чтобы у меня в дальнейшем не было проблем, все в ближайшее время приносят бумагу от родителей и врача. Где будет написано, что они за, возражений не имеют, претензий тоже. Число, подпись, отпечатки пальцев.

— Мама,— начал я вечером издалека, после первой тренировки,— надо бумагу написать. Что ты не против и согласна.

Согласие мамы повисло в воздухе.
— Отстань,— ответила мама,— учи уроки, смотри телевизор.
— А как же мое здоровье? Тебе наплевать?

Мама посмотрела долгим внимательным взглядом. Ей было что сказать.
— Очень даже беспокоюсь. Поэтому опасаюсь. Сломают руку, ногу, шею. Я очень огорчусь.
— Все будет в рамках дозволенного. Зато мы оба будем спокойны в моих взаимоотношениях с хулиганами.
— Хорошо,— сказала мама,— я подумаю.

— Что самое главное в самбо? — спросил тренер на второй тренировке у всех сразу.
— Приемы,— отозвался кто-то.
— Сила.
— Реакция.

— В борьбе самбо самое главное — это страховка,— сказал тренер и, не снимая очков, упал на спину. Хлопнул руками по ковру, перекатился колобком на голову и обратно. Встал и продолжил.
— Ее мы изучим в первую очередь. Вы должны  уметь падать  в разные стороны и получать от этого такое же удовольствие, как от общения с любимой девушкой. Поэтому сначала научимся падать, а потом бросать.

Две недели мы отрабатывали страховку. Падали на спину, на бок и грудью вперед. Сворачивались калачиком, били руками о пыльный ковер и старались упасть так, чтобы телу было приятно.

После этого половина группы сказала: «Все это нам неинтересно» — и ушла. Оставшиеся стали качать шею и ползать по канату.

— Ну,— спросил тренер меня через неделю,— где бумага?

Какая? — удивился я.

 

Тренер нехорошо посверкал очками.
— Ты приходишь на пятую тренировку. Изучаешь секреты страховки. А я не знаю мнения твоих родных и близких.
— Понял. Был не прав. Мама в командировке, принесу через неделю.
— А папа что, неграмотный?
— Папа приходит поздно ночью. Он прораб на стройке, возводит светлое будущее, я уже сплю.
— Хорошо,— сказал тренер,— я жду неделю, потом не обижайся.

Через неделю мама написала бумагу. Тренер прочитал, внимательным взглядом оценил мое голое тело. И накапал мне на мозг снова.
— Три недели ты появляешься в секции в непотребном виде. Твой внешний облик отличается от остальных. Ты похож на бездомного на бескрайних пляжах Бразилии.
— Почему?
— Там жарко, круглый год можно ходить в одних трусах. Здесь пора приобрести куртку и борцовки. Или хотя бы тапочки.

— Мама,— сказал я проникновенно в очередной раз,— самбо — это борьба в одежде. Мне надо куртку и тапочки.

— Белые? — поинтересовалась мама.
— Черные, за рубль двадцать. Чешки называются. И куртку сам- бистскую. За четырнадцать рублей.

Мама от такой наглости задумалась. Посчитала в уме, во сколько ей обходятся спортивные успехи сына, и загрустила.

Еще через неделю в потном кулаке я принес тренеру заветную сумму. Он кривым, непонятным почерком записал мою фамилию в толстую тетрадь и выдал куртку. Плотную, льняную, прошитую толстыми нитками в разных направлениях. Режущую глаз своей белизной.
— Получи,— сказал он торжественно,— как правильно ее сворачивать, покажу позже.

Я надел куртку и шагнул на ковер. Ощущения новизны вскружи- ли голову. Картины будущих побед нарисовались в мозгу.

Через месяц тренер осмотрел поредевший строй.
— Вижу, остались лучшие. И сейчас переходим к главному.

Мы внутренне насторожились.
— Приемов в самбо столько,  что  вам  и  не снилось.  Начнем с простейших. Покажу, как уронить соперника и при этом не вспотеть. Бобров,— позвал он кого-то.

Рядом возник пацан. Тренер сделал непонятное движение, пацан взлетел в воздух, подрыгал там ногами и с шумом упал на ковер.
Толпа загудела от счастья и ринулась в бой. Мы хватали друг друга и валили на ковер. Страховка была на высоте.

Наконец тренер произнес заветные слова:
— Вместо следующей тренировки будут ваши первые соревнования. Что-то вы уже умеете, вот это и попробуете применить.

Мы с соперником вышли на середину ковра и, как взрослые, по- жали руки. Судья свистнул в свисток. Мы вцепились друг в друга, потолкались и вместе упали на ковер. Я почему-то оказался сверху.
— Два балла борцу с красным поясом,— пощекотал судья мое самолюбие.

В конце схватки подняли мою руку. Начало было положено.

 

При каждой неудаче
Давать умейте сдачи.

 13. УЧЕБНЫЙ ПУНКТ

Целый день нас дрессировали, как бобиков в  цирке.  Гоняли по учебному пункту с большим  пристрастием  и  остервенением.  К вечеру мы оказались в казарме и наступило непродолжительное затишье.

Командир учебной роты капитан Бабенко вышел из командирского кубрика, постоял в коридоре, посмотрел на личный состав, перемещающийся по казарме. В голове у капитана созрело очередное занимательное мероприятие.
— Дневальный, построить роту.

Рота выстраивалась минут пять. Медленно и бестолково.
— вижу, рота занимается чем-то непотребным,— высказал нам товарищ капитан.
— Чем? — поинтересовался кто-то.
— Страдает от безделья,— внес ясность Бабенко.— Командиры не могут сообразить, чем бы занять подчиненных. Я помогу в этом деле.

Ротный замолчал, ожидая вопросов. Вопросов никто не задал, и Бабенко развил свою мудрую мысль до конца.
— Сегодня вы совершите первый трудовой подвиг. Вымоете пол во всей казарме. Каждый взвод свой кубрик.
— Это боевая или политическая подготовка? — спросила рота.
— Это общественно-полезный труд. Подготовительная стадия курса молодого бойца.
— Вот повезло,— порадовались все,— а нам это надо?
— А как же,— удивился капитан,— чистота в армии первое дело. Сейчас ходите по грязному полу, микробы разносите. Потом понос проберет, в санчасть попадете, и через неделю летальный исход. В общем так, моете, показываете лично мне, потом свободное время.

И здесь мы допустили главную ошибку. Проявили примитивную наивность и поверили командиру.

Наш взвод сгруппировался в тесный круг общения.
— До ужина три часа, размусоливать не будем,— внесли предложение братья Горбатенковы.— Работаем в быстром темпе, потом долго отдыхаем.

Все выразили полнейшее согласие и решили ударным трудом ознаменовать  текущую  пятилетку.  Аплодисменты,  переходящие в овации.

Вова Горобцов был единственный, прилично знающий высшую математику. Он шагами измерил фронт работ и на бумажке произвел нужные вычисления. На каждого человека приходилось по два квадратных метра. Никто не стал спорить. Все с уважением разглядывали его институтский ромбик.

Нам всем такое мероприятие предстояло  впервые  в  жизни. До этого никто из нас половым вопросом вплотную не интересовался.  В  прошлой гражданской жизни этим занимались мамы  и бабушки. Подрастающее поколение туда не допускалось, профессиональные навыки не передавались.

Мы начали дружно, энергично и бестолково. Вода лилась из ведер, швабры елозили по доскам,  каждый  по-очереди  становился в  позу прачки и застарелыми тряпками гонял водные массы   по кубрику.

Мы сделали свою работу за двадцать минут и решили пригласить товарища капитана на смотрины. Похвастать быстротой и умением.
Докладывать послали Вову с его сверкающим ромбиком. Пока он рассказывал ротному, как прекрасен вымытый нами пол, я сходил к нашим конкурентам.

Второй и третий взвод только начинали производственный процесс. Я проявил здоровый интерес.
— Почему не торопимся?
— Зачем? — меня поставили в тупик встречным вопросом.
— А часы и минуты свободного времени?
— Это спорный вопрос. Он непредсказуем.

Ротный появился в сопровождении Вовы.
Мы были молодые и неопытные. Стояли в жутком нетерпении, готовые выслушать большое человеческое спасибо за скорость, качественный труд и тут же уйти на заслуженный отдых.

Бабенко остановился в центре, порыскал взглядом по вымытым доскам, наш трудовой подвиг не оценил, разговаривать по душам не захотел, лицом изобразил скорбь и полнейшее отвращение.
— Плохо. Давайте по новой!

К такому повороту событий мы были совсем не готовы и элементарно растерялись. Слов возражения сразу не нашлось.

Ротный ушел, мы остались, униженные и оскорбленные.
— Еще ничего не потеряно, время есть,— снова бросили клич братья-оптимисты,— делаем вторую попытку.

Во второй попытке мы уже имели опыт. Половые работы проводили более профессионально. Воды не жалели, швабрами терли интенсивнее.

Вова снова оторвал ротного  от  сидения  на  стуле  и  привел на смотрины.

Товарищ капитан пришел с недовольным видом. Себе под ноги смотреть не стал, взглянул на нас и сказал знакомую фразу:
— По новой!
— Как,— не поняли мы,— что неправильно?
— Все,— не стал уточнять капитан и скрылся за поворотом. Приближалась третья часть марлезонского балета.

Во взводе снова возник творческий диспут.
— Мы чего-то не учли. Его что-то не устраивает.
— Скорей всего, качество.
— Или скорость. Давайте в этот раз не будем торопиться.
— Тогда свободное время накрывается.

После непродолжительных прений приняли решение: торопимся, но в меру.

Я снова сделал экскурсию в противоположную часть казармы. Там по доскам была разлита пара ведер воды, и три человека швабрами неторопливо распихивали ее по углам.
— А куда спешить? — сказали мне снова.— Это армия, со всеми вытекающими последствиями.

После очередной нашей попытки пол сверкал идеальной чистотой и даже издавал запах свежего дерева.
— Чище вымыть невозможно,— мы залюбовались собственной работой.— Давай,— сказали Вове,— иди докладывай.

Ротному Вова с его настойчивостью надоел. На очередное приглашение посмотреть и оценить товарищ капитан не откликнулся, а молча вытолкал Вову из кубрика. Потом из проема двери высунул голову и крикнул в нашу сторону:
— Давайте по новой!

После этого пожелания мы дружно упали духом. Стало понятно, что мы оказались в очень необычных войсках. Желание служить в них стало пропадать. Захотелось домой, к маме.

— У него что-то с головой,— сказал Леха.
— Или с глазами,— добавил один из братьев.
— Эх, жалко, бить нельзя,— отозвался второй брат, боксер- любитель.

К нам стало приходить понимание суровых армейских будней. Каждый из взвода мысленно пожелал нашему командиру большого личного счастья.

 

Старый ворон не каркнет мимо.

14. СБОРЫ

В конце физкультурного списка у начфиза потеплело на душе. Он влюбленными глазами уставился на двоих оставшихся, самых тяжелых.
— До ста килограммов. Рядовой Гаришный.

Андрюха нужным параметрам соответствовал. Два метра в вы соту, метр в ширину, кулак размером с дыню и улыбка добродушно- го человека.
Габариты ему перешли от дедушки-сибиряка. Дедушка ходил на медведя в таежные дебри с одной рогатиной, таким же кулаком- кувалдой и крепким матерным словом. Рогатина со временем куда- то задевалась, здоровье перешло внуку по наследству.
Андрюха никак не мог остановиться в своем физическом раз- витии и по утрам, для личного удовольствия, таскал двухпудовую гирю.

— Ну и свыше ста,— Калинько сделал драматическую паузу,— сержант Тихомиров. Равных ему в дивизии нет.

 

Мальчик с пальчик вырос и стал жопа с ручкой.

15. ЛЕХА. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Леха попал в секцию самбо случайно.

Весенним теплым днем на улице дорогу ему преградил невысокий плотный мужчина. В модном пиджаке и роговых очках. Стекла очков по толщине напоминали полукруглый аквариум, не хватало только рыбок внутри. Вместо них на Леху уставились два внимательных глаза-буравчика.

— Пионер, тебе сколько лет?— поинтересовался очкарик.
— Пятнадцать,— заскромничал Леха.
— Завтра придешь к нам в секцию, я из тебя чемпиона буду делать.
— У меня мама и бабушка,— уточнил Леха.
— Вот и принесешь от них бумажку.
— Какую?
— Что разрешают заниматься борьбой.

Дома Леха посоветовался с мамой, бабушкой и сам с собой. Папа был на работе и свое веское слово сказать не мог. В неполном семейном кругу было принято решение попробовать.

На следующий день Леха появился в спортзале. Очкарик, оказавшийся тренером, лично пожал  ему  руку,  заставил  раздеться до трусов и поставил на весы.
Увиденные цифры тренера приятно удивили. В свои пятнадцать лет в натурально-обнаженном виде Леха весил сто двадцать два килограмма. Полноценный тяж.

— Я сделаю из тебя чемпиона,— сказал тренер, радостно поблескивая стеклами очков.— Ты будешь лучший. В городе и во всей стране.

Два года Леха постигал науку борьбы. Мастерство росло, успехи на ковре радовали тренера и самого Леху. Играла музыка, медали вешались на грудь.

— Рост спортивных результатов наблюдается,— подвел промежуточный итог тренер,— но надо прибавить. Для этого есть прекрасная возможность.
— Какая? — поинтересовался Леха.
— Тебе когда в армию?
— Скоро.
— Вот там эта возможность и появится.
— Что-то я недопонимаю.
— А тебе и не надо. Главное, что понимаю я.
— Дадите автомат и буду стоять на страже мира и труда? — спросил правильный Леха.
— Начитался лозунгов в газете? — тренер сквозь стекла очков уставился на него.— Мир, труд, май, будут охранять другие. Твоя задача — отдать долг нашему спортивному обществу на борцовском ковре красивыми победами. Для этого тебя кормили и одевали. Тяжелый автомат дадут позже, если твои успехи не будут впечатлять.

Целый год воинской службы Леха не знал печали.  Его возили по всей стране, одевали в спортивные костюмы и выдавали талончики  на усиленное питание. Леха дорос до звания  кандидата  в мастера спорта, но потом наступил творческий застой и поступательное движение к вершинам спорта остановилось. Про первые места он забыл навсегда, и даже в тройку призеров влезал с большим трудом. А это тренеру и всему спортивному обществу было совсем неинтересно.

— Мне одно непонятно,— поделился в приватной беседе с Лехой своими мыслями тренер после его очередного пролета,— ты освобожден от службы, живешь в цивильной домашней обстановке. Тебе созданы все условия для достижения высоких результатов. Разве что на ночь не наливается рюмка коньяка, а в постель не кладется женщина. И что я вижу в течение длительного времени? Приличных успехов просто не наблюдается. Когда будем пожинать плоды трудов праведных? Когда щетину будем превращать в золото? Мне все-таки хочется увидеть это в ближайшем будущем, а не в глубокой старости.

Леха испустил тяжелый вздох уставшего бегемота, а лицом изобразил кающуюся Магдалину.

— Леша,— сказал тренер в конце проповеди,— настал час расплаты. У тебя на сегодня есть две возможности. Или ты через неделю становишься чемпионом нашего спортивного общества, или идешь служить солдатом в свой полк, который скоро станет тебе до боли родным.

Леха прокрутил в голове озвученные перспективы и твердо пообещал:
— Я буду чемпионом.

Леха приехал в составе команды в далекий город с большим желанием и обостренным внутренним чувством, что обратной дороги нет.

Сойдя с поезда, команда направилась в гостиницу, когда их взгляды встретились. Богатыря с васильковыми глазами и девушки- дюймовочки. Тридцать восьмого размера.

Девушка  чуть  с  ума  не  сошла.   От  всего  такого   большого   и красивого.
— Ах! — выдохнула она, а все остальные слова застряли глубоко внутри девичьей грудной клетки.

Леха остановился подбитым танком. Глаза загорелись, мозг за- туманился, кровь заиграла в тренированных сосудах, все обещания тренеру забылись.

Команду на соревнования привезли молодые неопытные помощники главного тренера. Они потоптались вокруг Лехи, подергали его за рукав, культурно попросили не отставать.
— Я догоню,— туманно пообещал Леха и выпал из поля зрения.

Он влюбился первый раз и навсегда.

Леха нашелся на другой день. Команда его увидела в ресторане. Там питались участники соревнований и зажиточные граждане этого уездного города.
Леха сидел за столом вальяжным барином. Развалившись на двух стульях и гуляя с купеческим размахом. Перед ним красовался натюрморт эпохи фламандских живописцев. На белоснежной скатерти в худо- жественном беспорядке стояли тарелки с остатками обеда, два бокала, недопитая бутылка вина. Напротив скромно ютилась дюймовочка. Девушка, впервые попавшая в такое заведение, удивленно выпучивала глазки и беззвучно открывала рот. Млела от Лехи и всего увиденного.

— А ты не хочешь,— Леха голосом доброго волшебника рисовал у девушки в мозгу воздушные замки,— уехать из этой дыры,— он по- махал растопыренными пальцами,— вместе со мной?

Дюймовочка поминутно сглатывала слюну и смотрела на Леху взглядом дрессированного кролика. Полным обожания, умиления и детского восторга.

— Леша,— осторожно  позвали  помощники  и  тронули  его за плечо.
— Ах, это вы? — повернулся к ним Леха.— Не волнуйтесь, я ско- ро буду.

Высказывать ему общественное порицание, хватать за руки и тащить в гостиницу, по пути ломая мебель в ресторане чужого города, было не совсем правильно. И с весовыми категориями тоже имелась большая проблема. Помощники вдвоем весили меньше, чем один Леха. Они это осознали и тактично подсказали:

— В гостиницу не опаздывай.
— Буду, буду,— пообещал Леха.

Леху увидели снова в спортзале в день борьбы. Он смог ото рваться от тела дюймовочки на непродолжительное время. Остатки совести еще шевелились в его объемном организме и временами на- поминали о себе.

Помощники при его возвращении проявили выдержку и мудрость аксакалов. Выяснять отношения не стали, пальцем у виска не крутили, грозными карами не грозили. Дружески похлопали Леху по плечу и выпустили на ковер с пожеланием успеха.

Вес у Лехи был малолюдный, всего  четыре человека. Боролись по круговой системе — каждый с каждым. Чтобы стать чемпионом, ему надо было сделать три победных шага. Выиграть кое-как, но у всех. Но мозг Лехи был далек от спортивного единоборства. Он три раза с отсутствующим взглядом выходил на ковер и три раза с громким стуком падал на спину. Леха проиграл все что можно и снова исчез.

В день отъезда Леха появился на вокзале за пять минут до отхода поезда. Дюймовочка висела у него на шее, рыдала навзрыд и пачкала тушью от ресниц его рубашку. Леха рыдал вместе с ней и не хотел уезжать. Его силой запихнули в вагон. Поезд тронулся, дюймовочка долго бежала по перрону вслед, ломая себе руки.

— Все,— сказали помощники,— финита! Мы все стукнем! Кому надо!

И добавили еще много нехороших слов, самым нежным среди которых было слово «падла».

Лехе было все равно. Жизнь кончена, и назад пути нет. Надо пойти и повеситься. Он молча лег спать. Всю ночь его мучили кошмары.

На следующий день Леха стоял в тренерской по стойке «смирно» и понуро рассматривал потолок. Тренер сверлил Леху стеклами очков и предавался совсем невеселым размышлениям.

— Потенциальные возможности высокие, но закопаны очень глубоко. И раскопать их, наверное,  не  удастся  никогда—  тре нер мысленно подвел итог и принял волевое решение. Тихомиров и борьба — понятия несовместимые.

— Ты сам поставил крест на своей судьбе,— изрек он,— на этом твой путь в большой спорт закончился. Тебя ждут повседневные армейские будни.
— Товарищ любимый тренер,— возразил Леха,— я, конечно, понимаю ваше возмущение, но зачем так сурово? Войдите в положение, любовь бывает раз в жизни.
— Любовь — это простая химическая реакция организма,— заумно ответил тренер,— ее можно воспроизводить столько раз, сколько захочешь. В положение я вхожу уже много лет, но по своей душевной доброте никак из него не могу выйти. Я внимал твоим проникновенным речам в прошлый раз. Пошел навстречу и за это время не увидел ничего интересного. Твои жалкие потуги порадовать мое израненное сердце ничем не увенчались. Дальше трепать свою нервную систему мне не очень хочется. Завтра тебя ждут отцы-командиры.

«Ну что ж, не всем в космос спутники запускать»,— философ- ски рассудил Леха и, надев рабочую гимнастерку, шагнул в варочный цех.

Там его уже ждали. В армии спортсменов не очень любят. Их считают дармоедами и паразитами на теле здоровой воинской части.

— Давай, сынок,— не подумав, сказал дежурный по кухни сержант Чекин, маленький и злобный, как французский бульдог,— полезай в котел.

Леха от такого простого обращения даже растерялся. Затем вспомнил недавнее спортивное прошлое, шумно втянул воздух носом, шагнул к сержанту и прижал его мощной грудью к кафельной стене. Сто двадцать кило тренированных мышц стали давить стальным прессом на беззащитное тело. Грудная клетка сержанта затрещала и сплющилась, нос уперся в пуговицу Лехиной гимнастерки.

За всю свою жизнь Чекин еще не попадал в такую неприятную ситуацию. Дыханье в груди сперло, ноги стали подкашиваться, очень захотелось писать и громко крикнуть «мама».

— Кто сынок? — спросил Леха шепотом, и на его скуле нехорошо заиграл желвак.

В этот момент Чекин понял, что очень поспешил с необдуманной фразой.

— Товарищ солдат, вы меня неправильно поняли,— просипел Чекин,— я не хотел вас обидеть, давайте не будем ссориться.

Леха рос в добропорядочной интеллигентной семье. Его бабушка была дореволюционной постройки, воспитанница института благородных девиц, и научила внука правилам хорошего тона, которые еще немного помнила.

— Ссориться не будем,— согласился Леха, не отпуская сержанта на волю,— а что будем?
— Надо помыть варочные котлы,— растерянно уточнил Чекин,— так положено. Мы же с вами в наряде.
— Вот,— произнес довольный Леха,— мы в наряде. И не надо грубить.
— Больше не повторится! Разрешите идти?
— Да кто ж тебя держит, иди с миром. Сподобил меня Господь относиться к ближнему своему любя. Не могу переступить заповедь эту. Не возбуждай меня всуе! — произнес он непонятный сержанту монолог.

Бабушка хранила Библию мохнатого года издания, откуда Леха начитался мудрых фраз.

Через полгода Леха сам стал сержантом и про борьбу самбо вспоминал только на первенстве дивизии.

 

Все идет хорошо, только мимо.

16. ПРИСЯГА

Настал день принятия присяги. Клятва верности на всю оставшуюся жизнь.

Месяц назад взводный открыл нам глаза на окружающий мир.
— В этом мире все регулярно изменяют. Мужья женам, жены мужьям. Это нормальное жизненное явление. Допускается в определенных пределах. Но измена Родине карается сразу и бесповоротно. Раньше расстрелом на месте, сейчас тюрьмой и всеобщим презрением советского народа.

После такого вступительного слова мы стали досконально изучать слова присяги. Делать это правильно нас тренировали долго. Мы учили текст по слогам, наизусть, с закрытыми глазами, слева направо и наоборот. Рано утром до подъема и поздно вечером после отбоя. С выходом из строя и сидя за партой. На политзанятиях и в свободное время. Под руководством сержантов, взводного и замполита. Командир роты в этом процессе не участвовал, но постоянно контролировал.

На улице нас морозить  не стали.  Все  произошло  в  казарме,  в меру торжественно.

Нам выдали чудо двадцатого века. Автоматы Калашникова модернизированные. В меру тяжелые, в меру железные, местами деревянные. Патроны пообещали дать в следующий раз.

Автоматы мы повесили на грудь и выстроились длинной шеренгой. Чтобы никто не заикался от волнения, каждому вручали праздничную папку с текстом присяги и  каждый лично  поклялся мамой и Родиной. Впереди ждали праздничный обед с целой сарделькой в алюминиевой  миске и массовое гуляние с родными и близкими.

На это мероприятие понаехали папы, мамы и просто друзья. Посмотреть, обнять и всплакнуть обильной родительской слезой на груди будущих защитников.

Леху посетили только родители. Бабушку с собой не взяли, опасаясь, что она от всего увиденного вспомнит вслух царя-батюшку и наговорит гадостей про советскую армию.

К братьям Горбатенковым приехал дядя, бывший военный, с литром водки. Сразу вошел в доверие к ротному и замполиту, уединился с ними в командирском кубрике, где произошло их полное взаимопонимание. После двух часов общения они появились довольные собой и окружающим миром.

У меня в гостях побывала мама с жареной курочкой-рябой. Посмотрела на наш быт, всплакнула и заставила съесть всю курицу целиком и сразу.

На следующее утро капитан Бабенко построил роту в предрассветной мгле на морозном воздухе.
— После принятия присяги вы полноценные солдаты. Начина- ется новый этап вашей жизни. Сейчас получаете автоматы, и делаем марш-бросок на стрельбище.
— И пострелять дадите? — поинтересовалась рота.
— Обязательно, даже настоящими патронами, если добежите.

Рота прибежала на стрельбище загнанным стадом. Тяжело дыша и в насквозь мокром нижнем белье. Дальше все было по обыкновен ному армейскому плану.

Для усиления тягот воинской службы роту выстроили в две шеренги на холодном ветру. Через десять минут мы изнутри покрылись ледяной корочкой и зубная дробь перешла в барабанную. Потом товарищ капитан сжалился, разрешил повернуться в сторону сугробов и произвести естественную манипуляцию.

Я расстегнул пуговицы на галифе, сунул руку в промежность. Поерзал пальцами, ища необходимый предмет. Его на месте не оказалось. Удивление сразу переросло в беспокойство. «Потерял,— пришла в голову тревожная мысль.— Личное достоинство замерзло и отвалилось».

Мочевой пузырь набух, издавал волнующие призывы, но опустошить его было затруднительно. Краник не находился. Я начал судорожно шарить по телу. Наконец нашел и облегченно вздохнул. От холода достоинство проявило смекалку, сжалось до размеров детской соски и спряталось внутри организма. Выходить наружу не хотело, пришлось долго упрашивать и отогревать.

Желтыми буквами на белом снегу мы нарисовали слова благодарности командованию, а потом перед нами появился взводный  с железным ящиком под мышкой.

— Сейчас каждому выдам по десять патронов. А вон там,— взводный помахал рукой в далекое пространство,— три раза будут подниматься мишени. Стоят десять секунд. Ваша задача три раза по- пасть. Стреляем, попадаем, уходим с огневого рубежа.

Первый раз всем было интересно. Поиграем в войну, постреляем в противника.

Я лег на снег, уставился в снежную даль. Где-то там, хрен знает как далеко, появилась маленькая темная точка, вроде мишень.  Я пальцем нажал на курок, автомат бабахнул,  подергался в  руках и замолчал. Точка от моих пуль не упала, немного постояла и исчезла сама собой. Потом появилась снова, я прицелился, нажал и ничего не произошло. Наверное, силы в руках оказалось немерено, палец одним движением выдавил все патроны сразу.

— Все,— сказал взводный, стоящий рядом,— отстрелялся. Все пули ушли в сторону горизонта. Противник остался жив и сейчас ответной очередью врежет по первое число.

Перспектива была неприятная, надо было сматывать удочки.

Командир роты в конце стрельбы подвел печальный итог.
— Я плевался все время. Смотреть было противно. С этого дня рота будет тренироваться ежедневно. Всем будет весело. А сейчас для развития глазомера и твердости руки ползем в противогазах по- пластунски до мишеней.

Рота не поняла задумки товарища капитана, но спорить не стала. Мы надели  противогазы,  упали лицом  в  ближайший  сугроб и осознали, что нас готовят к чему-то невероятному. Наверное, будем кого-то охранять в снегах Антарктиды.

 

Продолжение следует…

Александр Шебуров.  «Эпоха развитого социализма»

Закрыть меню

Дорогие друзья!

Мы будем признательны Вам за поддержку нашего проекта,
дополнения, уточнения к материалам о людях и событиях
из истории спорта Санкт-Петербурга.
close-link